Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Фотография на память

Ключ к книге Натальи Зимяниной содержится в первой же ее главе, посвященной Мстиславу Ростроповичу. На мастер-классе в Московской консерватории тот пересказывал слова Папы Римского: «От нашей бренной Земли в небо тянется большая лестница. Каждый раз, совершая шаг, ты должен оценивать: это шаг вверх или шаг вниз?» «От До до До» – наглядная череда шагов как в одну, так и в другую сторону.

Страницы книги, безусловно относящиеся к шагам вверх, выделить легко: почти все главы о музыкантах, которых уже нет в живых, глава о Екатерине Новицкой. И еще одна – об архиве Феликса Блуменфельда, на основе которого могла быть написана его биография, но родные распорядились архивом по-своему, и биографии нет. Это пронзительное повествование, от которого перехватывает дух: Эмиль Гилельс, Нина Дорлиак, Виктор Попов, Андрей Эшпай, Николай Корндорф, Алексей Султанов – их портреты написаны с уважением и любовью. Названные главы составляют четверть от объема книги; с добавлением заметок о Ростроповиче и Рождественском получилась бы и треть, но в них уже меньше и любви, и уважения.

Да, тут не могло не быть рассказа о том, как Рождественский с консерваторской сцены разразился в адрес Зимяниной обидной тирадой. И все же едва ли главу об этом стоило называть «Поганый пляс», когда со смерти маэстро не прошло и года. В главе о Ростроповиче выделяются два рассказа – во-первых, о фотографии на память: «Ростропович... так цапнул меня за задницу, что я заорала как резаная». Во-вторых, о смене руководства в «Вечерней Москве»: «Поменяли всю верхушку редакции на амбициозную команду из одного прогоревшего издания, мерзее которой я не видела в своей жизни». Сторону автора наверняка примет читатель, которому неведомо, что слова о «прогоревшем издании» неверны, а в «амбициозной команде» были журналисты не менее профессиональные, чем сам автор, и их имена известны. Неведомо читателю первой главы и то, что материально-телесный низ и уколы в адрес коллег будут звучать в книге чем дальше, тем чаще, как главные ее лейтмотивы.

Реши автор ограничиться портретами ушедших, книга получилась бы куда более мирной и «уютной», но была бы втрое короче, затерялась бы среди других подобных – мало ли воспоминаний о Гилельсе – и лишилась бы эффектной обложки с хлестким подзаголовком «О чем не пишут музыкальные критики». Поэтому больше половины занимают портреты ныне живущих: в их соседстве с ушедшими видны и преемственность поколений, и «долгоиграющие» сюжеты – отношения исполнителей и прессы, фавориты и жертвы Конкурса Чайковского, хранители традиций и новаторы. Рисуя рядом с портретами современников и свой, автор по праву изображает себя соучастником музыкального процесса, к чьим советам прислушиваются режиссеры, дирижеры, директора оркестров. В неподдельной любви автора к героям сомнений нет, с уважением дело хуже – что к коллегам, что к героям, что к читателю, что к себе.

«Ленивые поросюшки»

Музыкальных критиков среди главных героев нет, но в книге они присутствуют, начиная с подзаголовка; им даже посвящена короткая – две страницы – главка «Особенности русской критики». Есть журналисты других профилей, сотрудники пресс-служб, и автор к ним суров: «полудурок», «лепят что рука выводит», «полуграмотная», «тявкнуть», «придурочный сноб»... Это удивляет и когда речь о содержательных претензиях: допустим, автор прав в споре с сотрудницами пресс-центра Конкурса Чайковского по поводу написания фамилии Дебарга, что не повод называть тех «ленивые поросюшки»: когда-то и автор работал в пресс-центре Конкурса и, оскорбляя коллег, оскорбляет себя. Но большинство претензий – не содержательного характера, а личного.

Упомянутой истории о «Вечерней Москве» – много лет, но она так памятна автору, что пересказана в книге дважды: мы сразу узнаем, что новое руководство было мерзким, что новый главред не хотел публиковать интервью Ростроповича... Впору возмутиться и предположить, что автора перестали печатать, а то и уволили. Однако все материалы, о которых рассказывается в книге, в итоге публиковались – не сразу, зато полностью. При внимательном чтении видно, что новое руководство проработало в «Вечерке» недолго, – три месяца – тогда как автор трудился там и дальше. «Шайка безработных и жадных до денег журналюг» – мало чем аргументированное оценочное суждение, а главные претензии к новой редакции в том, что главред, в отличие от прежнего, ходил не в костюме, а «в трениках и пляжных тапочках». В том, что он – «бывший пограничник»: не знаю, служил ли Петр Брантов в погранвойсках, но в журналистике он больше четверти века. В том, наконец, что у сотрудников смешные фамилии: «Создали даже отдел светской жизни во главе с какой-то Сметаниной».

Эта претензия удивительна не только потому, что о Светлане Сметаниной мы не узнаем больше ничего. Сама книга во многом – как раз о светской жизни, и подзаголовок «О том, как Черняков кусается, Бертман матерится, а Кисин шутит про секс» отражал бы ее содержание гораздо адекватнее. По разряду светской жизни проходит и главка о критиках с рядом портретов: «Вон тот всегда крутится возле медийных лиц... А вот этот самый жуткий... Есть такие кретины, даже не знаю, из каких изданий...» Кульминация: «Вон те двое самые умные – они после первой же вещи слились в буфет пить шампанское». Читатель ждет уж рифмы «розы», собираясь вместе с автором осудить недобросовестных критиков, покидающих концерт до его окончания, и ошибается: «Но в антракте я их все-таки догнала, и мы развеселым образом, не закрывая ртов, дослушали длиннющий Requiem в нижнем фойе филармонии».

После этого меньше удивляет заключение: «Читаю ли я каких-нибудь музыкальных критиков? Бывает, когда попадается; а так, специально, что ж читать-то». Но одно из неписаных правил профессии – читать, что пишут коллеги; соблюдают его и знают о нем не все, но никто его не отменял. Автор коллег очевидно не читает; иначе, возможно, не преподносил бы истории своих интервью как рассказы об уникальных подвигах, к которым готовился «тщательно, по два-три дня не вставая, составляя по 40-60 вопросов», то и дело поминая мифических журналистов, которые, «цокая каблучками, приходят в гости к знаменитостям, задают им десяток пошлейших вопросов» и готовят интервью на уровне «серой вермишели» со «вчерашней сосиской» и «старым кетчупом». Впору посочувствовать автору, если в его поле зрения преобладают такие интервью.

«Вечный пупсик»

Впору посочувствовать и в другом: что-то героическое есть в том, как автор на протяжении многих лет живет жизнью своих любимых героев, – Дмитрия Бертмана, Евгения Кисина, Теодора Курентзиса, Дмитрия Чернякова – страдая от всех тягот дружбы с творческими людьми. Автор обещает рассказать о Бертмане то, «чего не напишет никто», и не обманывает: где еще прочитаешь о том, как знаменитый режиссер солит рыбу, валяет дурака, ревнует? Общение с Бертманом автор описывает как «хрусткую ботву, приперченную матом... перемывание и полировку костей окружающим и друг другу до художественного блеска». Но отчего тогда автора так возмущают те, кто распространяет сомнительные истории о Рихтере, Дорлиак и других, ведь это та же самая «полировка костей» – еще один лейтмотив книги.

«Потом мы перемыли косточки пианисту Иво Погореличу. Потом виолончелисту Александру Князеву» (из главы о Кисине). «Перетерли всех критиков, ах слышали б они» (из главы о Бертмане). Обвиняя коллег в бесцеремонности («Наша желтая пресса уже тогда порядочно обнаглела»), автор подробно пересказывает сплетни о романах Бертмана то «со знаменитой певицей Г.», то с Алиной Кабаевой. И, начиная главу «Ангельский человек» о Кисине, сетует: «не знаю я про него никаких залихватских историй, не припомню никаких скандалов». Здесь на помощь приходят сфера материально-телесного низа и обсценная лексика. Как любая острая приправа, в книге мат порой уместен (кто забудет афоризм Бертмана: «В Москве метро взрывают, на севере тепла нет. А я, б..., оперу ставлю»), а порой вызывает изжогу. Как и с Бертманом, общение автора с Кисиным густо «приперчено матом», что настойчиво подчеркивается на протяжении всей главы.

Знаменитый пианист то переписывается с автором «легким матерком», то на протяжении целой страницы занят проблемой перевода слова fucking, то подговаривает подругу позвонить автору со словами «Я – китайская б... Жени», уточняя следом: «забыла добавить, что бесплатная и что у меня только один клиент». Тема развивается и дальше – Кисин шлет «весьма фривольное описание» встречи с подругой, автор отвечает соображениями о том, «кого и как Шопен уделал», Кисин шлет «не вполне приличное пожелание, как бы это помягче сказать, горячей любви, повторить которое я никогда не осмелюсь, чтобы ненароком не снизить высокий градус восприятия Жениного искусства». Снизить есть куда – еще не раскрыта туалетная тема: Кисина автор в шутку предостерегает от поноса, у Чернякова отмечает любимую присказку «А плевать!», уточняя, что «употребляет он несколько более грубый и пахучий глагол, но все же, замечу, не матерный».

Не обходится без темы и глава о Бертмане – автор описывает то навоз на тротуаре перед «Геликон-оперой», то туалет у Бертмана дома, то цитирует себя: «Дима, сколько же мы с внучкой говна в театрах насмотрелись...» Здесь производит впечатление уже сам уровень разговора, например, о Наталии Сац: «Мой папаша строил этот театр-то, Наталья Ильинична все мозги ему проела. Она додолбала ЦК партии так, что ей уже все что угодно построили бы, не знаю... золотой бассейн в Кремле – только чтоб она отвязалась наконец». Или о постановке «Похождений повесы»: Бертман «пытал меня, что из его постановки стырил Митя Черняков... Мы даже решили сходить вместе... разглядеть – стырил или не стырил». Сильнее расшифровок записей застольных бесед – только цитаты из смс-переписки: «Вы злая тетка», – пишет автору Черняков. «А вы – вечный пупсик», – отвечает автор. Здесь уже вспоминается хрестоматийное: «Перечитывал пейджер, много думал». Конечно, это может быть подано и прочитано под знаком «Когда б вы знали, из какого сора...» – вопрос в количестве сора или, если следовать за образным рядом книги...

«Чего не напишет никто»

Заостряя внимание на том, чего «не пишут музыкальные критики», и подчеркнуто их игнорируя, автор иной раз ошибается либо демонстрирует незнание контекста. Пересказывая злосчастный случай с Рождественским, автор и много лет спустя не узнал, что в финале Симфонии №60 Гайдна тот остановил оркестр не по личной прихоти, а согласно указанию композитора. Рассказывая о подготовке к интервью с Ростроповичем, – «Два дня я перечитывала о Ростроповиче все, тысячу раз перезванивала Тамаре Грум-Гржимайло» – автор делится сенсацией, о которой случайно узнает от Бертмана: оказывается, у Ростроповича была программа авторского фестиваля Шостаковича, составленная композитором – но об этом многими годами раньше писала та же Грум-Гржимайло. Вспоминая «Дон Жуана» в постановке Чернякова, автор пишет, что в Большом театре под управлением Курентзиса «заглавную партию пел все тот же Бо Сковхус»; но это были Димитриос Тилякос и Франческо Помпони, чей «проигрыш» Сковхусу, певшему на премьере в Эксе, из писавших о спектакле отмечал каждый второй.

Курентзис удостоен отдельной главы, не он ли и есть целевая аудитория книги? Наверное, ему приятно прочесть о своем коллективе MusicAeterna: «зальцбургские залы... еще не слышали такого феноменального звучания оркестра, в составе которого было немало необычных... инструментов (вспомним архилютню)». О своем спектакле: «какой дерзкий вызов публике бросил режиссер Питер Селларс своей постановкой «Милосердия Тита», ведь весь спектакль по сцене мотается толпа беженцев, одетых в какие-то обноски». Наконец, о себе: «Да музыканты отродясь так не разговаривают! Пока из них вытянешь хоть что-то похожее на связную мысль... А тут пошли целые трактаты». Но зальцбургские залы слышали все лучшие оркестры мира, в том числе и с архилютней в составе, а беженцы мотаются по зальцбургским постановкам много лет, давно не шокируя публику. Музыкантов же, способных выразить связную мысль, на радость немало и, право, Курентзис среди них едва ли номер один. Впрочем, автор не скрывает того, что незнаком с его интервью последних лет.

Тем удивительнее, что, явно будучи под гипнозом личности Курентзиса, для оценки его участия в постановке «Милосердия Тита» автор находит исключительно точные слова: «он стал заслушиваться звучанием собственноручно выделанной им, доведенной до идеального совершенства музыки... И, к сожалению, в этом нет ничего хорошего, если процесс «самозаслушивания» во время спектакля продолжается минуть десять и не один раз!.. И в сухом остатке самое сильное впечатление осталось от тонкой проработки музыки... и столь же сильного негативного впечатления от нелепости привязать фальшивый сюжет к сегодняшнему дню». Лучше не скажешь, и как же жаль, что автор с таким слуховым опытом, с такой преданностью музыке и музыкантам определенно делает выбор в пользу «сора»: «про творчество пусть пишет кто-нибудь другой, со всей подобающей солидностью. А я не об этом».

Итоги. "1948 год в советской музыке"

Уже несколько лет читаю в основном музыкальную литературу и время от времени начинаю беспокоиться по поводу этой ограниченности. Правда, давно уже не попадалось художественной литературы, которую мне советовали бы прочесть так же настойчиво, как Лада советовала прочесть Белля (и уговорила всего-то за пять лет, и я очень его полюбил) - за несколькими исключениями: в первую очередь это "Благоволительницы" (прочту когда-нибудь) и "Ложится мгла на старые ступени" (прочту в ближайшее время). На исходе ушедшего года, однако, прочел одну за другой две музыкальные книги, которые на время меня от этого беспокойства избавили. Первая - "Дальше - шум" Алекса Росса, вторая "1948 год в советской музыке" Екатерины Власовой. Обе я прочитал с тем же трепетом, с каким читаешь замечательный роман, и даже более того: "1948 год", дочитав, начал немедленно читать по второму разу. За последние годы у меня так было только с "Миром глазами Гарпа" в 2005 и "Групповым портретом с дамой" в 2009.

Итак, "1948 год" - книга совершенно замечательная. Во-первых, ее название слишком скромно: фактически это подробная история советской музыки с 1917 по 1949 гг., и если бы так же подробно была написана история отечественной музыки до 1991 гг. (а в идеале и до наших дней), ей бы не было цены. Во-вторых, из книги ясно, что многое про 1948 год мы представляем себе крайне приблизительно: так, вроде бы общеизвестный факт, что после разгрома композиторов-формалистов (литераторов, генетиков) в столице должны были последовать разгромы на местах, и каждое заметное учреждение должно было посечь своего локального Шостаковича или Зощенко. Оказывается, случались и осечки, в данном случае с Ленинградом. В-третьих, в книге попросту рассказывается об огромном количестве фактов не слишком известных, потрясающих воображение. Перечислю лишь некоторые.

В 1949 году готовилось "дело музыковедов" - по образу и подобию собраний 1948 года, осуждающих композиторов, уже шли собрания, осуждавшие музыковедов-космополитов. Причем градус именно политических обвинений был существенно выше, чем годом раньше, - людям было впору сушить сухари. Однако было решено послать Шостаковича в Америку, одно не слишком вязалось с другим, и "дело" постепенно спустили на тормозах. То есть музыковедение фактически разгромили, но политическое дело затухло.

Собственно опера "Великая дружба", о которой все слышали в основном в связи с постановлением. Да, Сталин был недоволен в том числе тем, что одним из ее героев был Орджоникидзе, но были и другие важные причины для его недовольства. Первая - то, что опера, которую поэтапно улучшали и дописывали самые разные соавторы, оказалась попросту плоха, слишком явно плоха для того, чтобы идти как главная советская опера, чего от нее ожидали. Вторая - то, что невероятные деньги были не только потрачены на постановку в Большом; автор успел еще и заключить договоры чуть ли не со всеми театрами страны и по многим из них получить деньги, как тогда практиковалось.

В 1944 году прошел пленум Союза композиторов СССР, опубликованные материалы которого лишь в малой степени отражали то, что на самом деле там говорилось. А говорились там вещи невероятно смелые для момента, находящегося примерно посередине между 1936 и 1948 годами - так уж короток и необычен был этот момент, что Шостакович, Прокофьев, Шебалин, Попов и другие будущие жертвы постановления были на коне. (В книге также приводится статистика издания сочинений Прокофьева в СССР в те годы - цифры поражают воображение! Даже в годы войны, когда ничего не хватало, Прокофьева издавали так широко, как не издавали никого.) В том числе Шебалин изрядно критиковал своего ученика Хренникова, и не он один. Не знаю, прав ли автор книги в том, что действия Хренникова в 1948 году носили характер в том числе и личной мести. Более того, я вполне верю в то, что сейчас часто пишут о Хренникове (а композитор Броннер даже обещает набить морду тем, кто будет говорить о нем плохо): что он был фигурой неоднозначной, что, громя людей с трибун, он им же и помогал, и т.д. Однако в книге доказано, во-первых, что позднейшие воспоминания самого Хренникова об этих временах не во всем соответствуют действительности. И, во-вторых, что Хренников не просто зачитывал с трибуны то, что требовалось (это приходилось делать людям и более почтенным), а вел и более активные действия. Вот фрагмент, где он вполне достоин знаменитой судьи Савельевой:

Оголевец: Я переживаю тяжелую драму сознания. Вот моя первая и главная тягчайшая ошибка - отношение к Стравинскому... Мнимые красоты "Весны священной" заслонили от меня ее... враждебность, какофоничность.

Хренников: А нам неинтересно это слушать. Скажите, почему вы писали порочные книги?

В общем, пересказывать хочется всю книгу (а чего стоят эпизоды с Гольденвейзером и Асафьевым!). Вот лишь еще один эпизод: ленинградский союз композиторов в 1948 году тоже должен был осудить формалистов. Прошло собрание, звучали доклады, однако материалы их не были изданы. Потому что были они совершенно не ко времени. Там многие говорили смело, а смелее всех Мравинский. В том числе о Шостаковиче: "С этим огромным талантом у нас должна быть связана убежденность в том, что не кто иной, как он покажет нам в музыке действительно то, что нужно, исправит то, что нужно исправить, и даст нам". Это говорилось о композиторе, который был подвергнут критике на высшем уровне и которому тоже было впору сушить сухари

Здесь об этой книге подробно - рекомендую.

Богомолец. Как Веня был писателем

Смотрит "Фильм, фильм, фильм".
- Я нашел композитора!
- А ты знаешь, кто такой композитор?
- Он на пианинах играет.
- Нет, не только. Он в первую очередь сочиняет музыку. Ты знаешь композиторов - Моцарт, Шостакович, Мясковский...
- И Богомолец!?

А Богомолец - ученый, мемориальная доска в честь которого висит на том же дома, на котором висит и мемориальная доска в честь Мясковского. Однажды с Веней мы мимо него шли, и он мне говорит радостно:

- А этом доме еще живет [не только Мясковский, но и] Богомолец!
- Жил, - говорю. - Он умер.
- Умер!? - потрясенно переспрашивает Веня.
- Это давно было, - отвечаю. - Еще до того, как мы с мамой родились. И даже до того, как родились мои родители.
- И Варя? - уточняет Веня.

* * *

Вчера на даче Веня сказал, что сочиняет про себя книжку, и к каждой своей фразе стал прибавлять: "сказал Веня", "ответил Веня", "удивился Веня", "засмеялся Веня", "чихнул Веня", и от меня требовал аналогичного. Так мы говорили довольно долго, и сегодня время от времени продолжаем. Готовы уже названия семи глав. Веня решил, что книга будет называться (передаю перо Вене) тебя можно веня папа мама и варя а можно веня и папа сегодня глава называется веня проснулся
.
1. веня заболел
2. веня проснулся
3. веня любит маму
4. мама любит веню
5. веня папа мама и варя едут до станции третьяковская калужско - рижской линии
6. веня папа мама и варя едут до станции третьяковская калининской линии
7. веня возвращается домой с папой мамой и варей

Ой-ой-ой II

Недавно писал про цитату из Достоевского, которую режиссер фильма "Предстояние" в каждом втором интервью упорно приписывает Толстому. Вчера автор одного из этих интервью рассказал следующее. Расшифровывая беседу, он наткнулся на цитату, удивился, перепроверил, заменил Толстого на Достоевского и отправил текст на сверку. Интервьюируемый не изменил почти ничего, но Достоевского исправил на Толстого. Интервьюер позвонил организаторам беседы и поинтересовался у них, как быть, если автор цитаты доподлинно известен. Так-то так, - сказали те, - но это уже не первый случай, и он упорно исправляет, настаивая на том, что это Толстой.

(Посвящается jenya444)

Веня и "Гора самоцветов"

Посвящается папе

Так и не собравшись пока подвести итоги прошедшего года, напишу о том, какую роль в Вениной жизни последних месяцев сыграла серия книг "Гора самоцветов" на основе одноименного цикла мультфильмов. По сравнению со "Сказкой о рыбаке и рыбке", которую Веня в два с половиной-три года знал наизусть, это, конечно, шаг назад с точки зрения художественного уровня. Зато по глубине освоения материала Веней это, конечно, шаг вперед, хотя его зацикленности на данном артефакте трудно не изумиться. Впрочем, все проходит, и это пройдет.


Год назад Ладины друзья подарили нам два DVD с мультфильмами, на одном из них среди прочего были 25 выпусков вышеназванного цикла. Веня с удовольствием их смотрел, хотя и не с той страстью, которую позже вызвали у него книги из этой серии. Подарить их ему решил мой папа, которому они попались в Независимом университете (уточняю потому, что Веня в течение многих месяцев говорил торжественно и очень серьезно: "А где мне Сеня их купил? А он купил их мне в Независимом университете!"). В конце минувшего лета он преподнес Вене три из них, в начале осени еще одну и позже еще одну, всего пять. И у Вени началась новая жизнь. Сначала Веня просто листал эти книжки, смотрел картинки, просил ему их читать, в чем ничего особенного не было.


Затем он стал проявлять системный подход - притаскивал куда-нибудь все пять и не мог оторваться, пока не пролистает с первой до последней. Когда он ездил к моей маме, было большой проблемой выбрать из пяти книг одну-две - он хотел брать с собой весь набор. Вскоре определился главный хит - мультфильм "Жихарка", который остался Вениным любимым до сих пор (мы тоже смотрим его по-прежнему с удовольствием, хотя знаем наизусть; нет, на самом деле, уже видеть не можем).

Collapse )


Дальше Веня решил еще более системно подойти к чтению пятикнижия. Он раскладывал все книги в ряд, открывал каждую на первой странице, потом каждую на второй - и так далее. Потом его подход стал более детальным - в каждой сказке он изучал буквицу, называл ее вслух и шел к следующей сказке. Не стоит и говорить о том, что скоро он мог без запинки отбарабанить названия всех сказок в том порядке, в каком они идут в пяти книжках - и может до сих пор. Совсем смешно стало тогда, когда Веня выучил и то, какому народу какая сказка принадлежит. Однажды мы с мамой и Веней оказались в некоем присутственном месте, и вдруг Веня довольно громко сказал:

Collapse )

19:19 я: про барана и козла
19:20 Y: ой, это не мне, наверное...
19:21 я: ПРО БАРАНА И КОЗЛА
19:22 Y: ?

Самое удивительное во всем этом, что даже теперь он готов смотреть любимые мультфильмы из этой серии, восторгаясь так, будто смотрит их впервые и не знает, что будет дальше. Восторг по отношению к книгам несколько поутих, поскольку на данный момент самое интересное для Вени в них - названия сказок, а их он уже помнит и так.

Как был написан "Смычок в шкафу", или Образ рассказчика

2004

Март. Дирижер Лев Маркиз (далее ЛМ), живущий в Голландии, выступает в Петербурге. Корреспондент "Газеты" Илья Овчинников (далее ИО) приезжает из Москвы взять у ЛМ интервью. Во время беседы ЛМ говорит о давнем желании сделать книгу бесед-воспоминаний и о том, что впервые видит подходящего кандидата для этой затеи, однако оба находят ее неосуществимой, поскольку живут в разных странах.

Май. ЛМ приезжает с концертами в Москву и возобновляет разговор о книге: будущей зимой ЛМ приглашает ИО в Голландию для серии интервью, которые составят основу будущей работы. ИО отвечает согласием, составляется примерный план книги; о каких-либо деловых основаниях сотрудничества речь не идет ни на этом этапе, ни позже. В эти же дни в "Газете" выходит взятое в Петербурге интервью. ИО начинает поиск издательства, которое заинтересуется книгой.

2005

Январь. Планы ЛМ меняются, он предлагает встретиться в Тбилиси, где регулярно работает с оркестром Консерватории.

Март. ИО приезжает в Тбилиси на 10 дней (ЛМ оплачивает дорогу и проживание). Несмотря на трудности в общении, ЛМ и ИО плодотворно беседуют на темы, обозначенные в плане. Результат - более 20 часов звучания, которые предстоит расшифровать и отредактировать ИО.

Collapse )

Август. ЛМ и ИО договариваются продолжить совместную работу над книгой в начале следующего года. ИО продолжает расшифровку бесед и поиск издательства, попутно редактируя и приводя к единому формату тексты, написанные ЛМ.

2006

Февраль - март. После неудачных переговоров с издательствами "Классика XXI" и "Композитор" ИО достигает предварительной договоренности с "Аграфом". ЛМ приезжает в Москву для продолжения работы. С первой же встречи ЛМ и ИО замечают, что их общение проходит легче и дружественнее, чем это было в Тбилиси. ЛМ и ИО производят ревизию наличного материала (расшифровки бесед и тексты, написанные ЛМ) и продолжают беседовать под диктофон. Главный редактор издательства "Аграф" Алексей Парин (далее АП) готов издать книгу, при условии некоторых вложений со стороны ЛМ. К ЛМ приезжает жена, ЛМ и ИО встречаются семьями, после чего между ними окончательно устанавливаются дружеские отношения (см. предисловие ЛМ к книге).

Осень. ЛМ осваивает электронную почту. Их активная переписка с ИО продолжается до октября 2008 года. ЛМ неоднократно подчеркивает, как он ценит вклад ИО в общее дело и как важно для него то, что в основе их работы лежит дружба, а не отношения заказчика и исполнителя. С сентября ЛМ и ИО постоянно обмениваются по почте фрагментами будущей книги, совместно редактируя их и называя друг друга "соавторами", а книгу "нашей".

Назревает необходимость следующей рабочей встречи. ЛМ предлагает на выбор Москву, Тбилиси, Гаагу и Ардеш (Франция). Решено встретиться в Москве в 2007 году. ЛМ сомневается в успехе всей затеи, называя ее "ненужным никому бредом старого человека" и резюмируя: "Я целиком полагаюсь на Ваше мнение и готов следовать ему без колебаний". ИО настаивает на том, что затея имеет смысл, и гарантирует ЛМ минимум две сотни заинтересованных читателей. ЛМ благодарит ИО за поддержку, работа продолжается.

2007

Январь. В очередном письме ЛМ просит прощения за доставленные ИО "синтаксические и грамматические мучения", а также предлагает ИО приехать в Тбилиси отдохнуть. Расходы ЛМ берет на себя. Однако ИО должен ехать в командировку, во время которой ЛМ пишет: "Вы так избаловали меня общением что я начинаю нервничать ничего не слыша от соавтора". ЛМ говорит также о своих предстоящих концертах в Голландии, куда приглашает ИО.

Collapse )

Осень. ИО пишет предисловие к книге и посылает его ЛМ. Следует ответ ЛМ со словами "прекрасно и неожиданно", "то что нужно", "спасибо несчетное количество раз" и т.п. Приближается момент сдачи книги в издательство, ИО и ЛМ вносят последнюю правку. ЛМ пишет: "Самый большой грех - серьезно относиться к себе самому, и к счастью этим грехом я не страдаю". Продолжается обсуждение названия, ЛМ мягко настаивает на "Фамилии...", однако как вариант принят "Смычок в шкафу" - его одобряет и издатель.

Накануне сдачи материала ИО проводит за вычиткой круглые сутки, рапортуя ЛМ о результатах работы. ЛМ отвечает: "Поистине это больше ваша книга чем моя". В октябре материал сдан. ЛМ и ИО продолжают переписку, уверяя друг друга в том, что со сдачей книги их дружба не заржавеет. Следует очередное приглашение, за ним еще несколько: "Нужно начать обсуждение вашего с Ладой визита в Голландию. Мне хотелось бы хоть чем то отомстить вам за все! Мы могли бы заодно посетить и мой французский дом".

2008

Январь. ЛМ пишет об одной истории: "Она довольно показательна в том плане как люди предпочитают "забыть" сделанное им добро".

Collapse )

Издатель сообщает ИО, что в презентации без ЛМ не видит смысла. Тем временем ЛМ пишет: "Илья я наконец отдал себе отчет в дикости сложившейся ситуации когда после полутора месяца с выхода книги ни издательству ни вам не пришла в голову мысль выслать мне хотя бы один экземпляр почтой О какой презентации мы говорим при том что к автору выказывается подобное глубоко оскорбительное отношение?! На вашем сайте я нашел еще одну "очаровательную" подробность перечисление ваших "ипостасей" в работе над книгой с их бесконечным продолжением Итак на этом мы можем спокойно закончить наши "постродовые" потуги".

ИО отвечает ЛМ, что без него презентация не состоится, а книга не послана лишь потому, что издатель надеялся вручить ее лично, и немедленно будет отправлена. Что касается формулировки "литературная запись", то она родилась в издательстве, куда ЛМ может обратиться за ее уточнением, тогда как ЛМ и ИО оба знают, в чем состоял вклад каждого из них.

ЛМ пишет: "Только что говорил с Париным. Картина мне уже давно была ясна однако я недвусмысленно услышал о том что формулировка "литературная запись" принадлежит исключительно вам. Подведем итоги: я не собираюсь отрицать роль которую вы сыграли в выходе книги / но ваши непомерные амбиции и позволю себе сказать нескромность (вспомню хотя бы дискуссию о названии!) должны были открыть мне глаза уже давно. К сожалению я держал их "полузакрытыми". Итак это последнее что имею вам сказать и прошу не утруждать себя ответом". Переписка соавторов прекращается.

ИО напоминает АП, что именно издательством была предложена формулировка "литературная запись". Не ответив прямо, АП напоминает, что ИО с ней согласился. ИО не спорит. У книги все больше новых читателей - они продолжают отмечать "живой и обаятельный образ рассказчика". Впрочем, некоторые предполагают, что в воспоминаниях ЛМ настолько же точен, насколько он точен в выполнении обещаний.

  • Current Music
    Моисей и Аарон
  • Tags

Памяти журнала "Домой" и отдела культуры ежедневной "Газеты"

Любить по-своему

Моя любовь к Патриаршим прудам возникла благодаря роману Булгакова и его персонажу по фамилии Берлиоз: только что поступив в московскую консерваторию, я во всем считывала музыкальное. Моя любовь к Тверскому бульвару возникла благодаря собственноручно сшитой из красного штапеля юбке, которую старый консерваторский профессор похвалил: "Какая на вас прелестная инструментовочка". Похвалил-то в консерватории, но комплимент осознавала, возвращаясь домой по Тверскому.

Моя любовь к Большой Никитской возникла благодаря ранним ходкам в органный класс: вероятность позаниматься пару часов предоставляло только утреннее время с 6.00 до 8.00. Идешь, Москва спит, а в душе, словно с перины поднимаясь, звучит хоральная прелюдия Баха: вот бы сегодня затвердить педальную партию. Шагаю по Никитской и ногами выделываю эту самую педальную партию: балерина.

Один умный писатель сказал: "Слово - для умных, икона - для дураков". То есть икона - предвзятость. Слово - ключ для открывания смысла. А звук? А место? А настроение? Они для умных или для дураков? Кажется, я знаю ответ, но я не знаю ответа. Просто понимаю, что звук - первичная материя слова, как слово - первичная материя смысла, та, добавив к которой настроение, душу, мелодию вдруг понимаешь, как важно продолжать любить то, что уже любишь. Как важно не потерять этой способности со временем. На днях приятельница-гостья поинтересовалась насчет Патриарших: "Почему пруды? Ведь пруд здесь один". И я поленилась объяснить, что в моей, например, жизни Патриарших, Тверских и Никитских было много. Гораздо больше, чем бесконечно перечитываемых Булгакова, Цветаевой, Пушкина и Толстого.

- -- - -- - -- - -- - -- - -- -

Мафия величия

Сейчас людям обещают все и с мгновенным результатом. Красоту кожи, ясность глаз, подтянутость фигуры, изящество силуэта. Обещают средства и вещи, лейблы и лекарства, которые вмиг сделают человека чище, тоньше, лучше, глубже, умнее. Единственная ошибка необозримого рынка вещей - продвигать их в системе, а не поодиночке, сообразно одиноким усилиям их творцов-изобретателей. А то что же такое получается? "Мир пряностей", "Мир антенн", "Мир компьютеров", "Мир париков", "Мир люстр", "Мир табака". Пусть не мир. "Дом фарфора", "Дом виски", "Оружейный дом", "Дом диванов", "Твой дом". Или "Путь к себе", "Путь чая", "Шелковый путь". Не хватает только молока "Млечный путь", шампуня "Вшиядный мир" да рольставней "Дом слепоты".

Нет, я не собираюсь ругать вещи и их потребление. Вещь на то и вещь, чтобы кто-то ее придумал и предложил другим - не самому же всю жизнь пользоваться. Обмен авторов с потребителями вечен и безобиден. Ведь все потихоньку что-то изобретают. Одни - диваны. Другие - романы. Третьи - скутеры. Четвертые - оперы. Пятые - боди. Шестые - CD. Седьмые -духи. Восьмые - стихи. Я лишь против обобщений, калечащих глубину исходных смыслов, особенно смыслов важных: мир, дом, путь. Неужели в них есть что-то образующееся мгновенно? "Дорога в тысячу ли начинается с первого шага". Это не я сказала. Конфуций.

- -- - -- - -- - -- - -- - -- -

Свободное плавание

"Только на третий день Бог отделил сушу от воды <...> и назвал сушу землею, а собрание вод назвал морями". Лично мне, коренной волжанке, понятие "море" говорит гораздо меньше, нежели "река". Недаром существуют выражения "река жизни" или "река смерти" (Лета). Отмена противоположных берегов абсолютно обесценило бы обе метафоры. А что море? Оно безбрежно. Значит, бессмысленно как путь с одного берега на другой или как разделенность твердых материй материей жидкой.

Стоя в Волге против течения, я воспитывала сопротивляемость тому, что сильнее меня, гораздо сильнее, но как-то обозримо, логически понимаемо и неосмысленно любимо. Непонятен был только большой, вне меня находящийся мир. В детстве в приволжском овраге я скакала через глубокий ручей, воображая себя то индейцем в джунглях, то альпийской овцой, резвящейся гораздо выше уровня моря. Мир стран казался невообразимо далеким и в него ужасно хотелось попасть.

Попала. Уже будучи взрослой, в Альпах я вышла из машины и тут же обомлела: в лицо пахнул сырой воздух моего волжского оврага, моего детства, моей реки. И из глаз полилась вода. Никакое море не рассказало бы то, что подарило неожиданное воспоминание Волги: тогда я поняла, как велики детские иллюзии относительно величия мира и как смешон необозримый, казалось бы, мир, когда его тверди и моря скручиваются в каплю памяти, состоящую из цветения кашки и родной прибрежной сырости. Не поэтому ли память - единственный источник, который до сих пор питает литературу, поэзию, музыку. Слушайте. Читайте. Плавайте.

Обещанное о поэзии

В городе Александрове, где мы побывали 18-19 октября большой компанией, нас больше всего впечатлил не Кремль и не прочие местные достопримечательности. Нет. Самое сильное впечатление на нас произвела выставка местного художника-примитивиста А.И.Яхругина под названием "Я новый день люблю". К сожалению, там не продавалось ни открыток с его картинами, ни, тем паче, каталога, поэтому увиденное можно лишь пересказать словами. Подробнее я сделаю это тут http://litera.ru/poezdki в самом ближайшем времени, пока же - вкратце. Итак, картины Яхругина гениальны уже одними своими названиями. Вот лишь несколько:

  • "Внезапное нападение советских солдат под дождь, в грозу, под удары грома"
  • "Сломанное дерево, перекрестив дорогу, предвещало Христосу быть казненным на кресте"
  • "По приказу царя Ивана Грозного его жена с каретой были потоплены в речке вместе с лошадьми"

Об этих и прочих картинах я непременно расскажу на "Наших поездках", а пока - золотой гвоздь программы. Среди полотен Яхругина была выставлена картина, изображавшая Гитлера в конце войны, а также разные варианты его дальнейшей судьбы, которые Гитлер себе с ужасом пытается представить. Видимо, сочтя нарисованное недостаточно полным выражением своей художественной концепции, Яхругин счел необходимым украсить полотно стихами собственного сочинения. (Трудно в это поверить, но я пишу без малейшей иронии. Честное слово.) Я переписал их целиком, поскольку они, на мой взгляд, опрокидывают все существовавшие до сих пор представления как минимум о стихотворном размере. Рекомендую читать вслух, с пафосом. Приводится в авторской орфографии и пунктуации. Итак.

Гитлер влез в правители, а башкой не сделал вывод,
Что нападая зверем на людей, погибнуть от меча придеться самому.
И вот анализ - в правителях он был, как сумасшедший ирод,
А такие всегда проигрывают войну.

Кашмары по ночам весною сорок пятого
За разоренье государств и уничтожения людей
Приговаривали Гитлера, как ирода проклятого,
Фашистских, чтобы в мире не было идей.

Немного придя в себя от восторга, я понял, что эти стихи могли бы быть идеальным текстом для рэпа в духе тех же "Кирпичей"; вот только первую строфу даже на рэп не положишь. Как выяснилось на следующий день после приезда из Александрова, "Кирпичи" пришли мне в голову не зря, потому что если Яхругин опрокинул мои представления о размере, то новая песня этой группы опрокинула мои представления о рифме. Вот две строки:

Иду по улице, смотрю - деньги валяются.
Ну, думаю, деньги на улице не валяются.

(Полный текст)

Понятно, что рифмовать "кеды" с "полукедами", а "цветы" с "цветами" - не ново. Да только здесь-то не придерешься: действительно, вижу, валяются! Но ведь, и вправду, не валяются. А как думаете вы?

  • Current Mood
    Холодно ногам