Category: отзывы

Category was added automatically. Read all entries about "отзывы".

Не издав даже трех хлопков

Как говорил Крайнев со ссылкой на Нейгауза, "публика - дура; ничего не понимает, но всё чувствует". Сказано отлично, но если бы было так! В драматический театр, к сожалению, я не хожу, но стараюсь читать всё, что пишет Марина Давыдова. Однако при всём восхищении ее пером, наблюдательностью, эрудицией, и предположить не мог, что пока я сижу в Большом зале консерватории и обдумываю злобный пост в Живой журнал, она уже написала про то, о чем собирался написать я, и, конечно, лучше, чем это сделал бы я.

Недавно мы говорили с Наташей С. о том, что ни одна из рецензий на "Руслана" не обходится без разговора о публике. Решили, что это правильно. За пять лет работы в ежедневной газете много раз хотел написать на эту тему, и всякий раз было жалко места: ну зачем тратить абзац на очередного хама, думал я, если можно его потратить на Вайнберга, например. Сегодня же, сидя на историческом концерте ГАСО с Юровским, я подумал о том, что неизвестно, какой из сюжетов важнее. Слушая "Симфонические танцы", например, можно описывать, какое у тебя при этом кино играет в голове, как делает один мой дружественный коллега. Можно пытаться описывать, как их интерпретирует Юровский. А можно, и это будет не менее насыщенное повествование, описывать параллельный сюжет, происходящий в зале: соседка развернула конфету; у другой в сумке зазвонил телефон; весь ряд просит ее выключить звонок, она делает вид, что телефон не ее; справа две подружки решили потрепаться; сзади кто-то задремал и сопит (это иногда бываю и я, увы); старушка обмахивается программкой, даря немного ветра и тебе; коллеге стало скучно и он решил почитать или, не дай Бог, поговорить с тобой. О, сюжет!

Хамство вообще обезоруживает, но особенно обезоруживает не на улице и не в быту, а в подобной ситуации, где, казалось бы, все участники заранее согласны на некоторые условности (Марина справедливо пишет о том, что эти условности для многих подменяют главное, но тут речь о минимальных санитарных нормах). На то, например, что они пришли слушать музыку и что права всех слушателей равны. Однако удивительно, что неофиты и завсегдатаи часто ведут себя одинаково, болтая во время концерта. Неофитам не объяснили, что так нельзя. Завсегдатаи в принципе это знают, но они уверены, что концерт именно для них, а рядом с ними случайные какие-то люди. И болтают себе, компетентно обсуждая концерт. Однажды, например, предыдущий худрук ГАСО в соседнем со мною ряду вслух обсуждал игру оркестра, которым дирижировал приглашенный маэстро. Сегодня же рядом со мной сидели две девицы вполне приличного вида, начавшие разговаривать на "Жар-птице", продолжившие на "Поэме" и собиравшиеся продолжить на "Цыганке" (там вначале скрипка долго играет соло, пошептаться самое оно). Тут уже соседи сзади зароптали, и я сделал им замечание. Они были очень удивлены, а в антракте одна из них мне сказала: "Вы вообще пришли в консерваторию в джинсах! (Марина, это телепатия?) Достанете еще раз свою ручку - я вас ударю по лицу!" Неожиданное замечание, не правда ли? Ручка - речь о том, что во время концертов я обычно веду записи. И мешает это почему-то только тем, кто болтает. Однажды моя соседка по ряду переписывалась на концерте одновременно по двум телефонам. Когда я попросил ее перестать, она сказала, что ей мешает моя ручка, так же, как мне ее телефоны.

Отдельное спасибо Марине за абзац про тех, кто бежит в гардероб, "не издав даже трех вежливых хлопков". А чего стоит специальная публика, которая на любом концерте уходит в девять часов стройными рядами! И еще по поводу этого: "Забегаешь на три минуты в штаб, чтобы забрать папку с пресс-релизами, а за тобой гонится вахтер с криком: разденьтесь в гардеробе!" Из раза в раз, приезжая в Зальцбург и заходя в Моцартеум, я неизменно думаю: "О! Я захожу сюда прямо с улицы! У меня никто не спрашивает пропуск, и я спокойно иду на второй этаж! Но что же в этом особенного? Пора бы уже привыкнуть к тому, что здесь нет вахтера и не нужен пропуск, и вообще никому нет до меня дела!" Но привыкнуть трудно.

Школа злословия

"Маэстро, шедевры и безумие" - третья книга Нормана Лебрехта, переведенная на русский язык. В первой работе, пришедшей к нашему читателю, Лебрехт возвестил об убийстве классической музыки, во второй - "Маэстро миф" - заживо похоронил корпорацию дирижеров. Подзаголовок третьей - "Тайная жизнь и позорная смерть индустрии звукозаписи классической музыки" - не только формулирует тему, но и претендует на то, чтобы ее закрыть, хотя вся книга не столько доказывает, сколько опровергает основной тезис автора.

Collapse )

Любопытно, что в одной из немногих рецензий на русское издание книги подробно пересказана первая ее часть и нет ни слова о других, хотя они-то и представляют собой главный интерес. В первую очередь третья: уж если Лебрехт, и без того не говорящий лишнего доброго слова, формирует двадцатку худших, для этого должны быть особенно веские причины. Однако черный список даже первому ученику "школы злословия" дается с трудом. Collapse )

В этом и состоит творческий метод автора: выдать натяжку за парадокс, украсить ее неточностью и сделать вывод, наполовину опровергающий сказанное прежде. Впрочем, диску Кремера еще повезло: многим записям двадцатки Лебрехт вообще отказывает в праве на существование. Среди них и "Веселый вальс" Отто Клемперера - изящная миниатюра великого дирижера и достойного композитора, заслужившая целую страницу ругательств и титул записи, которую "следовало бы придушить еще при рождении". Collapse )

Глава "Шедевры" более милосердна, словно написана другим автором: Лебрехта здесь можно узнать лишь по фирменным неточностям. Замечаешь вдруг, что он способен угостить медом без ложки дегтя и похвалить, не иронизируя: ведь его любимый прием - рассказать все, что известно хорошего об исполнителе, и затем по пунктам опровергнуть (таков, например, портрет Саймона Рэттла в книге "Маэстро миф"). Читая уже третью работу автора, впервые видишь в нем меломана, а не жонглера именами и событиями. С этой сотней во многом не соглашаешься, зато с благодарностью отмечаешь записи, которых здесь не могло не быть: Бах в исполнении Гульда, "Песнь о земле" с Отто Клемперером, концерты Шостаковича с Ойстрахом и Ростроповичем, Стравинский под управлением Стравинского... Это страницы, где между читателем и автором возможен конструктивный и увлекательный диалог.

Collapse )

Сразу же бросаются в глаза опечатки и небрежности: в книге, главные герои которой - музыканты, Фриц Крейслер становится Креслером, Георг Шолти - Щолти, а Феликс Вейнгартнер - Вейнгартеном. С ошибками даны названия всемирно известных газет и банков, а группу The Rolling Stones не отличить от журнала Rolling Stone. Впрочем, это хоть и мешает читать, но не уводит от сути дела. Хуже, когда ошибки автора без каких бы то ни было комментариев воспроизведены (хочется надеяться, что не усугублены) переводчиком - притом что некорректно названную Лебрехтом дату окончания футбольного чемпионата 1990 года переводчик считает нужным уточнить в примечании.

Так, великий альтист Уильям Примроуз становится скрипачом, выдающийся валторнист Барри Такуэлл - трубачом, а сорок шесть симфоний Моцарта, записанные Карлом Бемом, превращаются в сорок одну. Collapse )

Ссылаясь на многочисленные встречи с исполнителями, Лебрехт берет на себя роль эксперта по российской музыке, но не справляется с ней, путаясь в датах и реалиях. Неточно указывая год распада СССР, автор уверенно называет "музыкальным самиздатом" симфонии Шостаковича, в том числе Пятнадцатую: слишком смело для сочинения, еще при жизни автора прозвучавшего шесть раз в одном только Ленинграде, в крупнейшем зале города. Как пример исполнителей, записывающих на лейбле Onyx "музыку, за которую никогда прежде не брались", Лебрехт приводит Квартет Бородина, хотя как раз бородинцы выпустили на Onyx своих коронных Чайковского и Бородина. Collapse )

Что касается вопроса о "позорной смерти классической звукозаписи", то ответить на него можно и не обращаясь к книге Лебрехта. Кризис в этой индустрии возник задолго до глобального, и самые разные исполнители международного класса уже много лет жалуются на то, что выпускать и продавать диски все труднее. Притом ровно эти же музыканты находят разные возможности для выпуска новых CD: одни уходят от мейджоров к независимым компаниям, другие лавируют между теми и другими, третьи оплачивают записи сами, четвертые создают свои лейблы. В итоге рынок пополняется сотнями новинок в год, из которых десятки, возможно, останутся в истории.

Collapse )

А пока Лебрехт исходит из "кончины классической грамзаписи" как из свершившегося факта, не слишком заботясь об аргументации. В этом его книга напоминает работу Соломона Волкова "Шостакович и Сталин: художник и царь": ее автор схожим образом строит повествование на "концепции Шостаковича как современного Юродивого", которую легко оспорить, и на так называемых мемуарах Шостаковича ("Свидетельство"), подлинность которых едва ли будет когда-либо доказана. Точно так же не поддаются проверке многочисленные конфиденциальные беседы и электронные письма, служащие Лебрехту одним из основных источников. И даже если автор абсолютно аккуратен в обращении с этими данными, он настолько волен с другими, что результаты могут впечатлить лишь крайне невзыскательного и некритически настроенного читателя.

ИЛЬЯ ОВЧИННИКОВ